Semper idem, короче говоря.

Гамлет. Дания — тюрьма.
Розенкранц. Тогда весь мир — тюрьма.
Гамлет. И притом образцовая, со множеством арестантских, темниц и подземелий, из которых Дания — наихудшее.
Розенкранц. Мы не согласны, принц. Вы там вообще охуели, почекайте привилегии.
Гамлет. Значит, для вас она не тюрьма, ибо сами по себе вещи не бывают ни хорошими, ни дурными, а только в нашей оценке.
Розенкранц. Ебучий центрист.
Гильденстерн. Живёте тут в мирной стране с хорошим паспортом. Посмотрел бы я на тебя в мордовской спецзоне, чучело.
Гамлет. Эй, это что, Довлатов?
Розенкранц. Гашек.
Гамлет. О боже, я бы мог замкнуться в ореховой скорлупе и считать себя царем бесконечного пространства, если бы мне не снились дурные сны.

Под занавес года отыграл две кабинетки на, что неудивительно, кабинеткоуикенде.

"Сокровища Дрездена".
Отличная кабинетка. И как всегда, совы не то, чем кажутся. Есть ли у вас простые и обыкновенные вещи, которыми вы пользуетесь сейчас каждый день? Гребешок, купленный на конвенте, значок от коллег с работы, привинченный к пиджаку, случайно купленный с рук мельхиоровый кувшинчик с рюмками - чтобы пафосно ездить на игру, подаренная вам другом губная гармошка (чёртова губная гармошка!).

Хорошо, а у ваших родителей были такие? Университетский ромбик, плюшевый мишка с выпавшим глазом-пуговицей, чашка костяного фарфора, про которую говорят, что её привезли из Китая в пятидесятые, статуэтка мейсенского фарфора?

А если переместиться в поколение бабушек? Пенсне с треснувшим стеклом, но не коровьевское? То, что не снесли в торгсин. Золотое кольцо с камешком. Ожерелье с гранатами, которое, по преданию, купил в Вене за бесценок ваш дедушка - потому что тушёнка и сухое молоко в Вене 1946 года стоили дороже камней?

А если это всё, что осталось от вас, если эти вещи продаются на аукционе, достались вашим родственникам, или были позаимствованы кем-то после того, как ваши останки завернули в тряпьё (если вас вообще удалось отделить от того, что было вашим домом?)


Они лежали на небольшой лужайке в лесу за городом. Лиловая дымка висела между деревьями. По краям лужайки цвели примулы и фиалки. Пронесся легкий ветерок. Вдруг Элизабет поднялась и села.

— Что это там? Точно лес волшебный. Или, может, я сплю? Деревья будто одеты в серебро. Ты тоже видишь?
Гребер кивнул. — Похоже на мишуру.
— Что же это?
— Станиоль. Это очень тонко нарезанный алюминий. Вроде серебряной бумаги, в которую завертывают шоколад.
— Да. Это висит на всех деревьях! Откуда же он берется?
— Самолеты сбрасывают его целыми пачками, чтобы нарушить радиосвязь. Кажется, тогда нельзя установить, где они находятся, или что-то в этом роде. Тонко нарезанные полоски станиоля, медленно опускаясь, задерживают радиоволны и мешают им распространяться.
— Жаль, — сказала Элизабет. — Можно подумать, будто весь лес состоит из рождественских елок. Оказывается, и это война. А я-то надеялась, что нам удалось, наконец, убежать от нее.

Они смотрели на лес. Деревья были густо опутаны свисавшими с ветвей блестящими полосками, они сверкали, развеваясь на ветру. Лучи солнца пробивались сквозь облака, и лес становился лучезарной сказкой. И эти полоски, слетавшие вниз вместе с яростной смертью и пронзительным воем разрушения, теперь тихо висели, искрясь и сверкая на деревьях, и казались мерцающим серебром, воспоминанием о детских сказках или о рождественской елке.

Перед игрой я был густо контаминирован, нет, не Воннегутом, а Ремарком. Мне казалось, что Ремарк во "Времени жить и времени умирать" для драматизма перенёс бомбардировку Дрездена в 43-й год: мне даже казалось, что я помню цитату. Оказалось, в цитате был Кёльн. Невелика разница.


— Отпускники, едущие в Рейнскую область, три шага вперед!
Вышло несколько человек.
— Отпуска в Рейнскую область отменены, — заявил офицер. Затем обратился к ближайшему отпускнику: — Куда вы хотите поехать вместо этого?
— В Кельн!
— Я же вам только что сказал — въезд в Рейнскую область запрещен. Куда вы хотите поехать вместо этого?
— В Кельн, — повторил бестолковый малый. — Я из Кельна.
— Да нельзя ехать в Кельн, как вы не понимаете? Назовите какой-нибудь другой город, куда вы хотели бы поехать.
— Ни в какой. В Кельне у меня жена и дети. Я там работал слесарем, и на отпускном билете у меня написано — Кельн.
— Вижу. Но туда нельзя ехать. Поймите же, наконец! В настоящий момент въезд в Кельн отпускникам запрещен.
— Запрещен! — удивился бывший слесарь. — А почему?
— Да вы что, спятили? Кто здесь спрашивает? Вы или начальство?

Подошел какой-то капитан и шепнул офицеру несколько слов. Тот кивнул.
— Отпускники, едущие в Гамбург и Эльзас, три шага вперед! — скомандовал он.

Никто не вышел.

— Отпускникам из Рейнской области остаться! Остальные — шагом марш. Приступить к раздаче подарков для тыла!


Три части, совершенно разные по стилю и по настроению. В первой части вы определяете, насколько вы высокоморальны, какие у вас привычки и непривычки и как вы вообще оказались в действующей американской армии на континенте. И как попали в плен. И чего ждёте, пока поезд везёт вас в глубокий тыл - в Город. Общение, склоки, подколки, надежды. Кажется, у всех игроков преобладал странный пацифизм: огромное спасибо тем немногим, кто попытался сыграть в tally-ho и в джингоизм, и тем, кто оставался циником и не расклеился.

Первая часть оканчивается понятно чем: и вы кое-что приобретаете, делая попутно для себя некоторый выбор (моё место на войне, я и человечество и прочий краткий курс гуманизма и экзистенциальных разговоров). И пишете письма, итожащие происходящее.

Второй акт поначалу показался сбивающим с толку. Время идёт назад - вы те люди, которые жили мирной жизнью в Городе, автохтоны. И те вещицы, которые рассыпаны в первом акте, обретают предысторию: у вас есть семейные отношения и эти предметы в каком-то смысле эти отношения олицетворяют. Я был Клаусом, вторым сыном в семье, старшим после отца (после того как самый-старший брат отбыл на фронт). И полный дом девчонок и женщин. Клаус ничего не понимал в сёстрах и в родственницах, но он знал, что всё устроится и в конце концов всё будет хорошо. Всё обязательно будет хорошо. Если бы Клаус был англичанином, то он обязательно полюбил бы фразу про stiff upper lip.

Короче, ввиду перемены настроения, второй акт сначала показался совсем не драматичным и бестолковым, а вот теперь, месяц спустя, стало понятным, что это был самый эмоционально насыщенный момент: наверное поэтому многие замаскировали смущение коллекцией гэгов и комедией ошибок. Самые живые персонажи, думаю, были как раз во втором акте.

Третий акт показался самым сумбурным: современность, примирение, делегации, летящие в Дрезден - и попытка вернуть на место вещи из первого акта и ещё раз переписать своё письмо из того же времени (персонажи не те, а вот попытка закольцевать историю совершенно точно для меня упирается в необходимость поспорить со своим же персонажем из прошлого).


— Раньше он жил на Янплац, шесть. А живет он там теперь или нет, я не знаю. Вы его ученик, что ли?
— Да. Директор Шиммель все еще здесь?
— Конечно, — удивленно отозвался педель. — Конечно. Почему же ему не быть?
— Правильно, — сказал Гребер. — Почему?

Он пошел дальше. Через четверть часа он понял, что потерял направление. Туман стал гуще, и Гребер заплутался в развалинах города. Все они были похожи друг на друга, и одну улицу не отличишь от другой. Странное это было чувство — словно он заплутался в самом себе.

Если вам хочется спросить себя о том, что остаётся, когда вы исчезаете - берите, играйте. Если у вас дома есть случайно альбом саксонского искусства из детства - тем более.

---

"Ярче тысячи солнц".

Я должен повиниться, я совершил ошибку и вина моя велика. Я не играл раньше на кабинетках у Хэлки. Можете считать, что я сам себя наказал. Собственно, признание в том, что я сам себя наказал, не играя раньше у Хэлки, уже может считаться итогом игры, но давайте пройдём дальше.

Воркшоп прекрасно вгружает в то, чем вы сейчас будете заниматься. Говорят, что если не иметь представлений о физике или о Манхэттенском проекте, то роли не совсем ясны. Мне сложно абстрагироваться от пожизнёвого знания, но мне это проблемой не кажется: многие игроки были не физиками и не математиками и не историками - а поигралось хорошо.
Идея разбить игру на короткие драматические взаимодействия со сценическим элементом - верна.
Желание отдать трикстера другим и сыграть фанатика работы - очень правильная.
Желание to chew the scene и гиперболизировать - вообще огонь и отличное.

Смотрите, Энрико Ферми на самом деле был чудовищем. Абсолютным чудовищем, который всю жизнь делал только то, что хотел.

Только если Фейнман хотел быть трикстером, Теллер хотел получить все игрушки на свете и самую большую лабораторию в придачу, а Оппенгеймер хотел делать, что делает, то Ферми просто желал, чтобы ему никто не мешал. Но никто не получает желаемого просто так.

Вы совершенно не понимаете, в чём суть Энрико Ферми. Ферми это не Фейнман, "о, привет, сейчас я расскажу вам историю из бара и попутно доведу до белого каления пару военных цензоров, потому что я умён и хорош". Ферми это не Гровс, "не морочьте мне голову, объясните простыми словами". Ферми это не Калтех, не MIT и не лаборатория Резерфорда. Ферми это не Теодор Холл, "а теперь посмотрите на меня, я юн и прекрасен".

Ферми - это человек, который может наконец-то позаниматься наукой. Одноклассники в пизанском колледже подожгли письменный стол, а мы решаем уравнения. Муссолини требует вступить в Академию Наук, а мы считаем мощность потока и переписываемся с Эйнштейном. Фейнман вытащил на крышу лабораторного корпуса секретный сейф и сбросил его на асфальт, а мы переписываем статью набело и интересуемся фенймановскими научными достижениями.

Теллер, политика, футбол, музыка, война, крики в коридоре, багровое лицо Гровса - Ферми сидит и перепроверяет экспериментальные данные. Он подписывает бумаги, он верит Гровсу, когда тот говорит, что в лице Ферми армия потеряла величайшего бюрократа, его вообще мало что интересует кроме завтрака в семь, отбоя в девять и примерно двенадцати часов на расчёты. Когда-нибудь вы поймёте это и перестанете отнимать время, бесцельные споры Энрико противны, он - истинное лицо науки. Кто занимается всем этим, вероятно, допустил ошибку при подсчёте знаков в коэффициенте замедления графита.

"У учёного не должно быть совести. Это задаёт лишние границы познания, за которыми может быть что-то интересное или полезное".

"Я хочу ответов, а наука всё время задаёт вопросы. Это интригует."

(очень жаль, что мне не удалось уговорить Лизу Мейтнер на дополнительную сценку перед отъездом для получения Нобелевки:
- Вы и вправду перед отъездом в Швецию поедете к Муссолини и будете жать ему руку и приветствовать его римским салютом?
- Нет, конечно нет. Не поеду.
- То есть вы всё поняли?
- *гримаса* Меня попросила жена. Она еврейка. Ей важно.)

---

А получилось хорошо.

Получил первый нормальный, рабочий опыт обучения взрослых людей и приёма у них экзаменов.

На работе окончательно переехал в "специалисты по общим вопросам": подготовка документов, рецензирование чужих документов, презентации, общение с заказчиками, подсчёт человекочасов, рисков, всякой хуйни, написание инструкций, отвечание на вопросы "что это, бля, и как это работает?", ну и всё такое.

Удивительным образом пролетел через второй кризис с бессонницей: кажется, я теперь знаю, как это работает, что делать, и как предотвращать.

Вытащил маман на совместную психотерапию -- лаяться почти каждый визит в родительский дом в течение последних 15 лет -- дурная практика, как ни крути. Возможно, научимся уважать границы друг друга.

Из минусов: в прошлом году вывез ребёнка в Москву и Подмосковье на недельный чёс по музеям и выставкам достижений народного хозяйства, в этом году ковид всё сломал -- аналогичные планы по Питеру накрылись.

Не выезжал на полигонные игры -- тоже минус.

Про пожелания: вот знаете, в этом году из близких никто не умер и не утратил работу -- желательно до 2022 года дотащиться в таком же качестве. Хотелось бы добраться до Воронежа и добраться до "Потопа", если ковид отступит, т.е. выехать лагерем нижегородских поляков. Что касается хобби -- ребёнок вошёл в пубертатный возраст, из него попёрло всякое, с этим даже интересно справляться.

История британских городских бунтов, уличного сопротивления и общегородских драк стенка на стенку, зачастую со сжиганием полицейских участков и выдвижением политических требований вовсе не осталась в прошлом — англичане в целом любители подраться.

Грандиозные побоища с полицией и армией можно разделить на три категории:
— из-за политических и экономических требований
— из-за произвола полиции (зачастую полиция совершенно произвольно пользовалась правилом "остановить и обыскать", проистекающим из древнего закона о борьбе с нищенством и попрошайничеством 1824 года)
— просто так.

Самыми крупными современными беспорядками, конечно, исторически считаются Poll Tax Riots, против введения подушевого налога в 1990 году. Исторически, примерно с XVII века, налоги с недвижимости в Британии взимались с ценности дома или квартиры.

Многие районные или городские власти использовали налоги с особняков старой аристократии или олигархов как солидный источник пополнения общего бюджета: разумеется, это вызывало определённое недовольство среди консервативных избирателей. Выход предполагался простой: ввести в 1989 году налогообложение не с площадей и состояния домов, а с людей. Плоский налог, да, позволявший владельцу однокомнатной квартиры в council house платить столько же, сколько и нуворишу в личном особняке. Ну или наоборот, нуворишу столько же, сколько студенту в однушке.

Налог оказался феноменально непопулярен: мало того, что в некоторых регионах Англии после предыдущих реформ сохранялась безработица в 20%, так ещё и семьи, жившие в социальном жилье, допустим, впятером, платили впятеро больше, чем те, кто жил в более шикарном доме в одиночку.

На март 1990 года всебританская ассоциация противников подушевого налога, незадолго до этого захваченная массово вступившими в неё троцкистами Militant, назначила всебританский марш протеста, который должен был начинаться в Лондоне. Буквально за трое суток до начала марша организаторы поняли, что Трафальгарская площадь вмещает только 60 000 человек, а к ним записалось около сотни тысяч. All Britain Anti-Poll Tax Federation срочно связалась с лондонской полицией, но там ответили, что это не их дело — митинг согласован, всё запланировано на Трафальгарской площади, полиция выделена, отстаньте или отменяйте.

Вдобавок на Трафальгарской площади проводились... строительные работы, что означало лёгкий доступ к арматуре и кирпичам. Запал был вставлен и подожжён. Грохнуло так, что мало не показалось никому.





( Read more... )

К марту 1991 года разъярённая и униженная полиция сама предъявила иск к правительству, обвиняя его в том, что полицейские силы Лондона неготовыми бросили охранять такую массу людей: полицейские припомнили и неоплачиваемые переработки, и сокращения штатов, и неработающие рации, запчасти к которым приходилось покупать за свой счёт, и отсутствие компьютеризованной диспетчерской службы.

Тема восстания в Лондоне в итоге заняла всё расписание ежегодного съезда консервативной партии — впервые Тэтчер открыто критиковали свои же, и за потерю контакта с целевыми группами населения, и за то, что "железная леди" не выполнила свою часть контракта с элитами — в Лондоне фактически беспрепятственно прошли грандиозные митинги и беспорядки.

28 ноября 1990 года, после предъявления ультиматума от своих же, Тэтчер ушла в отставку.

Одним из первых решений её сменщика, Джона Мейджора, конечно же, стала отмена подушного налога и возврат к старой системе сбора с ценности недвижимости.

(как всегда, всё можно прочесть в телеграм-канале "Пшеничные поля Терезы Мэй")

Забавно, насколько слово "национализация" по разному понимается и представляется людьми (не говоря уже о профессиональных "говорящих головах" и т.п.) Обычно перед внутренним взором возникает какое-нибудь циклопическое здание Госбумпотребводрыбсредмаша и невероятный бюрократический бегемот Росжелдорснабпомрежгостайнпрокат с триллиардом бесполезных сотрудников.

Лейбористы перед выборами-2017 и выборами-2019 специально пытались этот миф разбить: корбинизм как раз изначально был построен на идее "передать управление вниз народу" — и да, если и отнять что-то у частного владельца, то не для управления из Лондона, а для передачи самоуправлению на местах.



( Read more... )

Вот вопрос вообще, насколько реалистичны сценарии самоуправления.

Потому что вертикальную партию ленинского типа очень легко докрутить до степени такой, что после прорастания из скорлупы "осаждённого лагеря" вообще вопрос о децентрализации даже и не рассматривался, ни в 50-х, ни в 60-х, ни в 70-х, и все идеи о рабочей демократии протухли.

Про Тэтчер, Горбачёва, Коля и объединённую Германию.

Это только кажется, что вся Европа приветствовала слияние-аннексию Западной и Восточной Германий и демократический выбор немцев. На самом деле, как всегда, присутствовало огромное количество факторов, в т.ч. и экономических и политических и факторов престижа: британцам, например, казалось, что признание объединения Германии выведет их из числа "наций-победительниц" во Второй Мировой войне.

За несколько месяцев до крушения Берлинской стены, Тэтчер просто напросто позвонила Горбачёву и напрямую сообщила, что ни Британия, ни Европа никогда не примут "объединения Германии" и что "монстр не должен быть возрождён".

Это прямая цитата с сайта "Фонда Маргарет Тэтчер" — что самое удивительное, в той же беседе она попросила советского генсека не допустить развала Варшавского пакта и "нестабильности в Восточной Европе", так как "Британия не заинтересована в этом".

"Мы не хотим объединения Германии" — примерно в то же время заявила она президенту Франции Миттерану — "поскольку это означает хаос и передел границ в Европе, а это будет угрожать нашей безопасности".

Горбачёву она вообще рассказала прямо в лицо, как тому следует себя вести: "Вы поздравляете каждую страну Восточного Блока с демократическими преобразованиями — при условии, что Блок остаётся на своём месте. Это всех устроит и не создаст беспорядка."

Вообще, создаётся ощущение, что британцы больше всего боялись "хаоса и беспорядка" и жутко ценили, когда все вещи остаются на своих местах.

Через месяц после падения Берлинской стены к англичанам присоединились французы. Жак Аттали, советник Миттерана, вылетел в Лондон на консультацию с Тэтчер — с порога она закричала ему в лицо, что "мы дважды разгромили Германию, а они всё возвращаются и возвращаются!"

Аттали признался английской премьерше, что "кажется, СССР не будет препятствовать созданию единой Германии, это всё вызывает во Франции ужасную панику".

Тэтчер немедленно начала действовать. Она позвонила ещё и премьеру Италии Джулио Андреотти и объяснила ему всё — про немецкую проблему, немецкий национальный характер, размеры и выгодное расположение объединённой страны в центре Европы. Разговор закончился констатацией факта — "мы боимся Германии, она подомнёт под себя экономику Европы, она будет разрушать, а не скреплять европейское единство".

Троица быстро рассчитала, что "экономика новой Германии будет больше, чем у Франции, Испании и Италии вместе взятых", а поскольку у страха глаза велики — что Германия "пользуясь экономической мощью, будет настаивать на расширении своих границ".

Тэтчер нашла довоенную карту Германии и повесила её на стену — смотрите, христианские демократы Коля потребуют себе польские земли, их не устроит граница по Одеру и Нейссе! Европа на пороге новой войны! Коль станет "немецким бульдозером в мирной Европе"!

Самое интересное, что Коль действительно 14 марта 1990 года намекнул, что немцев не устраивает польская граница — и что немцы могут вернуть границу 1937 года, "силой, если потребуется". В крайнем случае, Коль был согласен на компенсацию за переселение немцев после войны. Дипломатический шторм был такой силы, что ФРГ мгновенно переменила позицию и 14 ноября 1990 года поспешила подписать договор с поляками об отсутствии взаимных претензий.

21 ноября 1989 года Михаил Сергеевич Горбачёв одобрил публикацию Гельмутом Колем программы "Десять Шагов по Преодолению Разделения в Германии и Европе". Западные державы были фантастически встревожены — Советский Союз не собирался останавливать процесс объединения!

Формально процесс реюнификации по прежнему требовал согласия всех четырёх держав-победительниц: Великобритании, Франции, Советского Союза и США, которые всё так же формально "контролировали немецкую государственность" согласно послевоенным соглашениям.

Как позднее напишет "Шпигель", остальная Европа относилась к единой Германии как к кусочку льда, засунутому за шиворот. Джулио Андреотти, понимая, что у его страны нет шансов на что-то повлиять, уныло шутил, что "настолько любит Германию, что хотел бы оставить их побольше — например, две".

Премьер-министр Нидерландов Рууд Любберс вообще задавался вопросом, "имеет ли право на самоопределение народ, развязавший две мировые войны?"

Бельгийцы были озабочены конкуренцией с экономикой новой Германии и искали консультаций с Маргарет Тэтчер. В конце концов, в марте 1990 года Тэтчер собрала историков и дипломатов в Чекерс-хаусе и отчеканила: "Немцы опасны. Великобритания и Франция должны быть едины перед германской угрозой. Объединение не должно состояться раньше 1995 года, а вообще желательно, чтобы оно произошло значительно позже. Проблемы немцев это проблемы немцев. Мы — державы, которые победили Германию!"

На саммите НАТО в Страсбурге в том же 1990 Тэтчер устроила истерику, заявив, что "Британия и Франция не хотят объединения немцев, даже если это в конце концов и неизбежно, потому что немцы заберут себе Венгрию, Польшу и Чехословакию, оставив нам для торговли только Грецию, Румынию и Болгарию".

Вопрос с позицией Тэтчер решился только под серьёзнейшим нажимом государственного департамента США — в ответ на фразу "мы не допустим объединения двух Германий, даже если это будет стоить англичанам обрыва всех связей с немецким народом", американцы намекнули на окончание "особых отношений" в плане ядерного зонтика и торговых операций между Вашингтоном и Лондоном. Как писал американский посол на родину, "это всё чистое безумие, и вся Европа кипит, это просто восстание европейцев против германской государственности".

Дело решилось явочным порядком — пока Миттеран и Тэтчер решали, как заявить протест, государственность Восточной Германии рушилась и сыпалась, курс восточногерманской марки летел в пропасть, а через несуществующую уже Стену мигрировали массы людей. Лондон и Париж понимали, что для удержания ГДР им придётся вложить в экономику восточных немцев примерно ДВА ТРИЛЛИОНА марок — все четыре державы-победительницы не могли себе этого позволить.

Летом 1990 года Форин-оффис официально заявил бушевавшей премьерше, что "единственным путём приостановки текущего процесса аннексии Восточной Германии Западной Германией является ввод англо-французского контингента войск". Великим державам в последний раз предлагалось остановить немцев прямым военным вмешательством. Разумеется, этот безумный вариант даже рассматривать никто и не стал.

Маргарет предлагала Горбачёву дипломатическую помощь в том, чтобы советские гарнизоны остались на немецкой земле — но разламывавшийся на части советский гигант и свои-то окраины контролировать не мог, тем более уж немецкие земли. Британия хотела, чтобы Союз грохнул кулаком — и с ужасом ждала перемен, которые проистекали из паралича и слабости Москвы.

Позднее Тэтчер связалась с последним премьером Восточной Германии Лотаром де Мезье. Разговор был коротким, председатель Совета Министров ГДР рассказал Тэтчер, что и Буш и Горбачёв за новую Германию, и что, при всём уважении, премьеров Франции и Италии никто слушать не будет. Тэтчер повесила трубку.

Второго октября того же года дипломат в Бонне Паулина Невилл-Джонс коротко информировала Тэтчер о том, что "сегодня Восточная Германия перестанет существовать как государство". В записках Паулины отмечается, что премьер ответила, что "с новым восточным соседом будет сложно и опасно договариваться — мы можем противопоставить немцам не больше, чем десятифунтовый терьер стофунтовому мастиффу. Но что сделано, то сделано.".

В настоящее время ВВП Германии примерно на треть превышает британский. В 2020 году британцы покинули Европейский Союз, в то время как немецкая экономика доминирует в нём и является самым крупным чистым донором Союза.

Сейчас считается, что объединению Германий поспособствовал экономический кризис в ГДР, и благорасположение к объединению и США и Советского Союза, позиции же европейских союзников "мягко не принимались в расчёт".

я тянул за самый толстый хвостик из предложенных



интересно, что я только что приехал с ВолКа, где, в принципе, было всё вышеперечисленное!